Из цикла «Все цветы»

Татьяна Калашникова
Татьяна Калашникова

 

Три секунды

Телефонный звонок.

«Вечно выдергивает меня из душа», – проворчав себе под нос, вытираясь  на ходу большим махровым полотенцем, она лениво пошлепала босыми ногами к уже обезумевшему от сигналов телефону.
–   А?
–   Эй.
–   Ну?
–   Чем занимаешься?
–   Была в душе. Как дела?
–   Устал. А ты?
–   Говорю же, была в душе.
–   Что нового?
–   Ничего. А у тебя?
–   Устаю… – и на мгновение замолчав, – Ты одна? – его голос вибрировал волнением, а взятая ею пауза в одну секунду показалась ему целой вечностью.
–   Нет, – слышалась улыбка.
Он ожидал услышать все, что угодно, только не это улыбчивое «Нет». Молниеносно проносились в его голове, сжимая и отпуская сердце, мысли, вызванные ревностью, подозрениями, желанием… Щелчок: «Она улыбалась!» За эти три секунды он пересек всю шкалу своей любви к ней. Громко облегченно вздохнул. И, спустя еще мгновение, захохотал.
–   Что смеешься? Какой вопрос – такой ответ.

 

Последний романтик

– Ну что с тобой сегодня? Жутко смотреть. Не морщи лоб, Тоня. Ну вот, так лучше. Улыбнись.
– Егор, не приставай. Не будет сегодня ничего. Не хочу я, не могу…
– Тонь, я не понимаю, – что происходит? Столько лет мы знаем друг друга. Я люблю тебя,  клянусь. Ты напрасно считаешь, что для меня самое главное – постель . Посмотри сама, последние два года почти ничего между нами. И я мирюсь с этим. Наши отношения выродились.
– Почему «выродились»? Не выродились, а переродились. Переросли… в дружбу. Разве это так уж мало?
Беседа, повторяющаяся с определенной регулярностью, уже даже не раздражала Антонину, скорее, утомляла. Любовная связь, которая началась много лет назад и была тогда для Антонины всего лишь небольшим романтическим приключением, как-то незаметно привязала ее к сумбурному и непрактичному Егору. Постепенно он стал для нее самым близким другом, и эта роль теперь настойчиво вытесняла Егора-любовника. Поначалу он сопротивлялся, пытаясь отвоевать свой, как ему казалось, законный клочок пространства, именуемый им Счастьем. Но после нескольких серьёзных ссор с Антониной, пригрозившей ему полным разрывом, сдался, не теряя, все же, надежды на то, что его страсть и терпение рано или поздно возвратят ему самую желанную на земле женщину всецело. Было совершенно очевидно, что сей долгожданный миг сегодня не наступит. Егор уже хорошо знал, что если Тоня расстроена, – лучше не спорить и дать ей выговориться. Но что-то другое, чего он не видел раньше в лице и голосе  любимой, подгоняло тревогу к его сердцу.
– Ладно, Тонь, забыли. Говори. Говори, что не так! Ты же знаешь мою теорию о  том, что всем положено время от времени плакать.
– К черту твою теорию. Я не люблю плакать. И ты прекрасно это знаешь. И теорию  твою не признаю. От слез стареют. А у меня всегда болят виски… Но я расскажу,  конечно. Прости, что ничего не говорила раньше. Не считала это значительным,  что ли.

Ее глаза увлажнились. Тихо вздохнув, она продолжала:
– Это произошло… Нет, это произошло намного раньше. Помнишь, я тебе про одного мальчика из моего класса рассказывала? Он еще был влюблен в меня.
– Да, что-то такое припоминаю. Его, кажется…
– Максим. Максим его имя. У него это что-то вроде первой любви было. То ли в шестом классе, то ли в седьмом он мне подложил в дневник маленькое картонное сердечко. Потом даже стих сочинил, неуклюжий такой, но искренний. В то время все мальчишки нашего класса «в разноголосицу» влюблялись в меня.  А я интересовалась ребятами  постарше.
– Вот все вы такие – неблагодарные, – робкая попытка Егора изменить настроение беседы, казалось, сработала.
Тоня мечтательно продолжала:
– Да, мы уже были в восьмом, а Максим все так же густо краснел, когда мы с ним разговаривали или танцевали на какой-нибудь школьной дискотеке. Однажды мы собрались всем классом на день рождения моей подруги у нее дома. Ее родители великодушно предоставили их скромные хоромы в наше распоряжение. Так что мы отрывались, как могли – поднакатили слегка шампанского, танцевали, бесились… Так разошлись, что  я даже, шутя, поцеловала Максима.  Он, ободрённый моим жестом, расхрабрившись, поцеловал меня в ответ. Результатом этой игры стала звонкая оплеуха. Все, кто тогда находились рядом,  на мгновение замерли, направив в нашу сторону настороженные взгляды. В душе я не сердилась на Максима, весело рассмеялась, все облегченно вздохнули и снова погрузились в беззаботно-шумное состояние. Максим же, обрадованный тем, что пощечина была «ненастоящая», тоже улыбался, поглаживая бурую пятерню на его щеке.

– Доброжелатели…  Как же без них? – снова продолжала Антонина после небольшой паузы, подперев подбородок ладонью и глядя куда-то в сторону, – Пожалуй, это был первый случай в моей жизни, когда я узнала, что стоит за этим «добро-коренным» словом. На следующий день Максим был необычайно молчалив и угрюм. «Кто его знает, что у других на уме», – я не придавала большого значения его настроению и подшучивала над ним, как ни в чем не бывало, на большой переменке. Максим сидел, насупившись, нарочито отворачиваясь от меня. А потом еле слышно пробубнил: «Как ты могла?!  Я тебе верил. А ты..».  «А что я? Не оправдала высокое доверие?», – я по-прежнему пыталась развеселить его, даже не догадываясь о том, что своими шутками только усугубляю его обиду и недоверие ко мне. «Я думал, ты просто так… А ты поспорила на меня!», – он задрожал всем телом, и скулы его живо задвигались. «Ха-ха! Было бы на кого спорить!», – не унималась я. Еще одно мгновение, он стоял рядом, а я…  еле успела уклониться от «ответной» пощечины. Такое отрезвит кого угодно. Обрывистые мелкие вопросы, наперебой пульсировавшие в моем мозгу — «Почему? Зачем? За что?» — сливались в один большой «Что произошло?». После этого случая Максим замкнулся в себе, и из всех его редких «знаков внимания» мне, как правило, доставалось «дура» или «отстань». Хотя, я к нему и не приставала, – тоже обиделась.

Так тянулось довольно долго. И это долгое двухлетнее напряжение было снято на удивление легким и быстрым примирением на выпускном вечере. Потом мы разъехались по разным городам, а небольшая переписка между нами, оборвавшись по каким-то причинам, больше не возобновилась. Казалось, мы взаимно исчезли из жизни друг друга навсегда. Правда, я иногда вспоминала историю пощечины, все думала: «Где он теперь? Чем занимается? Женат, конечно. Дети…»…

И вот, пол года назад (я тогда была в отпуску и, выпроводив своих в школу и на работу, сладко отсыпалась) меня разбудил телефонный звонок. Звонила мама. Я бы, пожалуй, меньше удивилась, услышав о приземлении инопланетян, чем от того, что услышала от нее тогда: «Тонечка, угадай, кто здесь у меня сидит. Подскажу. Красавец-майор. Высоченный, – думала, что в дверь не войдет. Еще не поняла? Да, Максим, одноклассник твой. Он на неделю в отпуск приехал, первый раз за двадцать лет на родину. Вот пришел ко мне. Хочет с тобой два слова сказать. Тоня, говорит, что любит тебя, что всегда любил. Боится вон трубку брать». Потом мама передала ему трубку. Я пыталась расспросить его о том, где он теперь, как… Но все без толку. Он без конца перебивал меня: «Тоня! Какая ты?! Какая ты?! Все равно лучше тебя нет…» Из всей нашей короткой и бессвязной беседы я только успела выхватить, что он был женат два раза, что хотел дочку назвать Тоней и что прикомандирован сейчас в Чечню – часто туда мотается по работе. А сегодня…, – Антонина утирала слезы, размазывая тушь и щурясь от жжения в глазах, – сегодня я снова говорила с мамой… Его больше нет. «Погиб при неясных обстоятельствах». Вот так вот, коротко и ясно…  Это был последний романтик, – уперевшись пустым взглядом в пол и уже не всхлипывая, Антонина закончила свой рассказ.

– Нет, Тоня. Это был не последний романтик…, – Егор присел на корточки, пытаясь заглянуть Антонине в глаза, и поглаживал большой теплой рукой ее ссутуленные плечи.

 

Все цветы

– Когда мне будет семьдесят…
– Я не доживу.
– Когда мне будет семьдесят, родная, вся моя пенсия будет уходить на звонки к тебе. Я буду звонить тебе каждый день.
– Ты полагаешь, судьба разнесет нас в разные города?
– И я все так же буду ждать тебя… так же, как и все предыдущие тридцать лет.
– А если ты переживешь меня?
– Все равно… Я куплю большое круглое кресло. Помнишь, тебе понравилось? Это будет твое кресло. Оно тоже будет ждать тебя вместе со мной.
– Бедное кресло.
– По вечерам я усаживаюсь напротив и подолгу разговариваю с тобой.
– Ты и тогда будешь терзать меня распрoсами о том, где я была вчера с двух до четырёх?
– Я непременно приготовлю что-то изысканное и очень вкусное. Я всегда хотел приготовить ужин для тебя.
– Мясо, обязательно, мясо.
– Конечно. Мясо, сочное, с большими кольцами лука…. Этот пустой бокал на столе – тоже твой… Я налью немного «Мартини»…
– Ты же знаешь, – я не люблю «Мартини».
– Ну, тогда водки с лимоном.
– В таком возрасте?! Мы упадем после первых тридцати грамм.
– Хорошо. Вина. Да?
– Да, сухого красного вина.
– Я буду смотреть в твои глаза и взволнованно дышать…
– Еще бы. К тому времени ты обзаведешься кучей болячек.
– Каждый новый день моей жизни будет начинаться очередной строкой поэмы, которую я не сумел сочинить для тебя раньше.
– А столько раз начинал.
– Я напишу свою самую лучшую картину за все те, что так и не написал для тебя. Это будет твой портрет.
– Хм, ты не сумел меня прочесть за все эти годы…
– А в моем саду я  разведу цветы. Самые ароматные и красивые цветы. Их будет ровно столько, сколько раз я не принес их тебе в День рождения или просто так.
– Розы, тюльпаны, ромашки…
– И хризантемы. Я знаю твои цветы.
– А ещё…
– Я отыщу скамью в старом парке. Нашу скамью. Именно. Я назову ее «Наша скамья». Я прихожу на наше свидание снова, сижу на скамье и кормлю крошками хлеба птиц. Тогда мне ничто не помешает видеться с тобой.
– У тебя всегда было богатое воображение.
– А потом я стану терять свои вещи: ключи, зонтики, кошельки… За каждое горькое слово, сказанное тебе,  – новая пропажа.
– В таком случае, ты расплачиваешься за свои плохие слова столько, сколько я тебя знаю. Растеряха ты моя.
– Когда мне будет семьдесят…Ты будешь все так же упряма.
– А ты – все таким же неизлечимым романтиком….


опубликовано: 25 февраля 2012г.

Из цикла «Все цветы»: 1 комментарий

  1. НЕ помню, кто из литераторов сказал, что на сегодня все фабулы и все сюжеты уже исчерпаны. Для современных сочинителей художественных текстов остались одни интерпретации. Это, наверно, правильно и логично. Подтверждением тому — эти три миниатюры. Главное их достоинство в том, что они — ЧИТАЕМЫ. В том смысле, что в них нет занудства и морализаторства, которые обычно является непременными деталями в таких текстах и таких темах. Желаю автору успехов.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *