ЖАКО, БРАТ МОЙ…

  • страница 1 из 3
  • <<
  • 1
  • 2
  • 3
  • >>
Fritz Erler: Женщина с попугаем
Юрий Божич

 

Аннотация

«В церкви она не отрываясь смотрела на Святого Духа и заметила, что он немножко похож на попугая. Сходство это показалось ей разительным на эпинальском образке Крещения. Это был живой портрет Лулу с его пурпурными крылышками и изумрудным тельцем… И когда Фелисите испускала последний вздох, ей казалось, что в разверстых небесах огромный попугай парит над ее головой».

Не исключено, что вы усмехнетесь на это и скажете, что героиня «Простой души» Флобера — это нелепость и больные грезы. Да, возможно. Но в таком случае поиски гармонии и веры — внутри и вокруг себя — это тоже всего лишь нелепость и больные грезы. Для каждого. Для всех. Просто кому-то они являются в виде попугая. И кто знает — может, не только мне и несчастной Фелисите…

ЖАКО, БРАТ МОЙ…

1

Птица-экзотика. Птица-анахронизм. Птица-одиночество. Птица-спасение… Впервые я прочитал о ней у Даниэля Дефо, в книге с хорошими иллюстрациями, чем-то напоминавшими знаменитые миниатюры Гюстава Доре к «Дон Кихоту». Поп-звезда XVIII-го века Робинзон (весь в шкурах, точно в свалявшихся после линчевания перьях) в то время был сервирован для меня Пятницей, календарем, козами и неутомимым пернатым собеседником — попугаем. Я и много лет спустя помнил восклицание хохлатой птицы, полное сострадания к своему хозяину: «Робин Крузо! Бедный Робин Крузо! Где ты, Робин Крузо? Где ты? Где ты был?» Эта ламентация на одной из страниц пробудила вынужденного островитянина от мертвого сна. Он «вскочил, дико озираясь кругом, и вдруг, подняв голову, увидел на ограде своего Попку…» И в самом деле, стоит оглянуться. 1719-й — год появления Робинзона. Все так заняты его историей, что никому, похоже, нет дела до его попугая. Вспоминают «предтечу» мистера Крейцнера (такова была настоящая фамилия отца Робинзона — ее уроженцу Бремена «по обыкновению» исковеркали англичане): за считанные месяцы до появления фантастического повествования Дефо, с комплектом точных и мелких, как в мастерской часовщика, деталей (где климат так хорош и подробен, что нигде в мире, увы, не существует), свет увидело иное жизнеописание, фактическое — «Рассказ о том, как Александр Селькирк прожил в одиночестве четыре года и четыре месяца на необитаемом острове». Ссылку на этот персонаж можно найти чуть ли не в любом предисловии к «Робинзону Крузо». «Этот Селькирк, — говорится, например, в одном, — шотландец по происхождению, существовал в действительности и был одно время моряком. После ссоры с капитаном корабля, на котором Селькирк совершал плавание, он был высажен на безлюдный остров Тихого океана, Хуан Фурнандес, у берегов Чили. Спустя четыре года и четыре месяца, он был подобран мореплавателем Вудсом Роджерсом в довольно жалком виде: одетый в козьи шкуры, он по внешности походил на зверя и настолько одичал, что почти разучился говорить. По возвращении в Англию, Селькирк возбудил живой интерес среди лондонцев; его посетил знаменитый публицист, Ричард Стиль, изложивший свои впечатления в журнале «Англичанин». Существует предание, впрочем, не очень достоверное, что его видел также Даниэль Дефо…» Ну действительно: до попугая ли? О птице, конечно, могли хотя б посплетничать чуть погодя. Но чуть погодя, а именно: в 1726 году, просвещенному — в первую очередь, англоязычному — народу стало вовсе не до того: этот «сумасшедший» декан собора Святого Патрика в Дублине, этот «гнусный» Джонатан Свифт, предлагавший бороться с голодом при помощи стряпни из ирландских младенцев, благословил на путешествие своего Гулливера. По книгам стали бродить и метаться «йеху» и «гуингмы», а у Марса с легкой руки автора «обнаружилось» два спутника (знаменательная проницательность мятежного декана: спутники откроют лишь в XIX-м веке). Ну и прочая и прочая… Птице-символу было отчего стушеваться… Однако история — двуликий Янус, смотрящий одновременно в прошлое и в будущее. И того, и другого у попугая оказалось вдосталь.

2

Эта переливчатая бестия — стоит копнуть поглубже — встречается уже в хрониках времен Александра Македонского. Как раз рулевой его флота Онезикрит и привез первых живых попугаев в Европу, обнаружив их, совсем ручных, у туземцев Индии. Попугаи были названы «александрийскими», и один вид это название впоследствии сохранил. Один из 328 ныне живущих и 19 — ископаемых в этом монолитном сообществе…

Между прочим, у греков способность попугаев говорить стала предметом философского диспута о том, существует ли разница между человеком и животным. Римлян же эти птицы покорили настолько, что это даже вызвало возмущение у некоторых особо ревнивых сограждан. Суровый цензор Марк Порций Катон как-то воскликнул на форуме: «О несчастный Рим! До каких времен мы дожили: на своих половинах женщины вскармливают собак, мужчины носят на руках попугаев». Их, впрочем, не только носили. Их держали в серебряных клетках, украшенных черепаховым панцирем и слоновой костью, а специальные наставники перво-наперво учили их произносить слово «Цезарь» — вроде как и верноподданнически, и с экономическим прицелом: говорящий попугай ценился порой выше раба.

В «1001-й ночи» Шахерезада наделяет попугая не только талантом говорить, но еще и наклонностями стукача.

Вот эпизод из многотрудной жизни пернатого полиглота, закончившейся для этого предшественника кардинала Меццофанти весьма плачевно.

«Один купец много путешествовал, и была у него красивая жена, которую он любил и ревновал от великой любви, — гласит повествование. — И купил купец ей попугая, и этот попугай осведомлял своего господина о том, что случалось в его отсутствие. И когда купец однажды путешествовал, его жена привязалась к юноше, который приходил к ней, и она, — далее следует изящный эвфемизм, недоступный для тех, кто пишет ныне диалоги к фильмам, — оказывала ему уважение и сближалась с ним во время отсутствия ее мужа. А когда ее муж вернулся после путешествия, попугай осведомил его о том, что случилось, и сказал: «О господин мой, юноша турок приходил к твоей жене в твое отсутствие, и она оказывала ему крайнее уважение…»

Человек, за это самое «крайнее уважение» — словосочетание, уводящее в дебри других «крайностей», допустим, к крайней плоти, — решает убить свою неверную жену. Но та изобретательна и коварна. Она предлагает мужу провести один вечер вне дома, с друзьями. А потом, поутру, допросить болтливую птицу, дабы воочию убедиться — кто же в действительности лжет. Муж уходит. Наступают сумерки. Женщина берет кусок кожаного коврика, накрывает им клетку и принимается брызгать на коврик водой, одновременно обвевая его опахалом. Кроме того, она придвигает к нему светильник, изображая сверканье молнии, и вертит ручную мельницу. Все это издевательство длится до рассвета. Пока не является муж. Попугай излагает ему жуткую историю про неистовую грозу — с дождем, ветром и громом. «Ты лжешь! — восклицает купец. — Грозы минувшей ночью не было!» — и режет попугая, как курицу, дабы жена, «безвинно оклеветанная», согласилась с ним помириться.

А несколько дней спустя обведенный вокруг пальца рогоносец видит юношу турка выходящим из его дома и осознает, что попугай таки был честен. Купец раскаивается. Следует финал: «И в тот же час и минуту он вошел к своей жене и зарезал ее и дал себе клятву, что не женится после нее ни на какой женщине, пока будет жив…»

Кому в этой назидательной новелле сочувствовать — мужу, жене или попугаю, — дело вкуса и личных наклонностей.

Очевидно, из опасения, как бы попке не пришлось чрезмерно (и с завидным постоянством!) страдать от своей невоздержанности, индусы претворили его из героя повествования в рассказчика. «Сказки попугая» (своеобразный «Индийский Декамерон») — памятник этой заботы, где успех, впрочем, достигнут лишь наполовину. Попугай-самец, который опрометчиво пообещал хозяйке, влюбившейся в молодого купца, что об ее распутстве он все расскажет хозяину — тоже купцу, но постарше, — бесславно гибнет от нежной женской ручки. Самка же, оставшаяся в живых, удерживает шлюшку-госпожу от недостойного поступка тем, что в присутствии старой сводни рассказывает ей разные поучительные истории — в основном из жизни падишахов: йеменского, дамасского, гератского… (Ход, оттягивающий исполнение «приговора» — примерно так же спасалась и сама Шахерезада, правда, от другой, более трагической развязки. Такая же схема, кстати, присутствует еще в одном древнем восточном тексте — «Семи визирях». Визири играют роль ангела, отводящего своими рассказами карающую длань царя-отца от головы сына. Об этом писал еще Виктор Шкловский, чей интеллект позволял отыскивать «кимберлитовые трубки» аналогий в совсем уж экзотических источниках — например, в монгольском сказочном сборнике буддийского происхождения «Арджи Барджи», где деревянные статуи, составляющие ступени, сказками удерживают царя от восхождения на трон, причем во вторую сказку вплетены третья, четвертая…)

Самый привычный диалог в «Сказках попугая» между похотливой женщиной и попугаихой, смахивающей по святости своих намерений на мать Терезу, такой:

— Отпусти меня.

— Иди, но боюсь, что ты раскаешься, как падишах такой-то.

— А что с ним случилось?

Пауза, затаенное дыхание, очередная притча…

Наконец, после «Рассказа о золотых дел мастере и его жене», купец таки возвращается. Обласканная им попугаиха докладывает о том, как трагически погиб ее супруг, блюдя нравственность его супруги. Купец топит сводню и разводится с женой. Попугаихе, в награду за труды, приобретается новый спутник жизни…

В будущем упомянутым сказкам суждена будет масса переизданий (ныне в Интернете можно, например, обнаружить в качестве русскоязычного, не слишком провалившегося в века «раритета» книжицу, предлагаемую к покупке всего за семь тысяч рублей — автором значится С. Хайдари, год выпуска — 1933-й), однако самому попугаю впредь уже вряд ли придется являть собой образчик христианской (или, уж не знаю, — мусульманской?) морали. Его все больше начнут использовать по прямому назначению — в качестве зеркала, отражающего реальные и, по-прежнему, не всегда благородные обличья представителей вида homo sapiens.

3

В 1883 году Роберт Льюис Стивенсон публикует свой знаменитый «Остров сокровищ». Одноногий долговязый Джон Сильвер, образчик пирата, в одной из глав романа знакомит Джима Хокинса (а заодно и всех, кто причастился этим приключенческим бестселлером) со своим бродягой-попугаем:

«— Вот капитан Флинт… я назвал моего попугая Капитаном Флинтом в честь знаменитого пирата… так вот, Капитан Флинт предсказывает, что наше плавание окончится удачей… Верно, Капитан?

И попугай начинал с невероятной быстротой повторять:

— Пиастры! Пиастры! Пиастры!

И повторял до тех пор, пока не выбивался из сил или пока Джон не покрывал его клетку платком.

— Этой птице, — говорил он, — наверно, лет двести, Хокинс. Попугаи живут без конца. Разве только дьявол повидал на своем веку столько зла, сколько мой попугай. Он плавал с Инглендом, с прославленным капитаном Инглендом, пиратом. Он побывал на Мадагаскаре, на Малабаре, в Суринаме, на Провиденсе, в Порто-Белло. Он видел, как вылавливают груз с затонувших галеонов. Вот когда он научился кричать «пиастры». И нечему тут удивляться: в тот день выловили триста пятьдесят тысяч пиастров, Хокинс! Этот попугай присутствовал при нападении на вице-короля Индии невдалеке от Гоа. А с виду он кажется младенцем… Но ты понюхал пороху, не правда ли, Капитан?

— Повор-рачивай на другой галс! — кричал попугай.

— Он у меня отличный моряк, — приговаривал повар и угощал попугая кусочками сахара, которые доставал из кармана.

Попугай долбил клювом прутья клетки и ругался скверными словами.

— Поживешь среди дегтя — поневоле запачкаешься, — объяснял мне Джон. — Это бедная, старая невинная птица ругается, как тысяча чертей, но она не понимает, что говорит. Она ругалась бы и перед Господом Богом…»

Бес в ребро всем нашим нынешним криминальным романам! Какой колорит! Какие названия! Какая география! Нет-нет, стоит и впрямь взять глобус или развернуть карту мира…

Малабар — область на юго-западном побережье Индии. Суринам — то же, что Голландская Гвиана (в Южной Америке). Провиденс — остров в Индийском океане. Порто-Белло — порт в Шотландии. Гоа — португальская колония на территории Индии…

А галеоны! Галеоны, испанские корабли, на которых перевозили золото из испанской Америки в Испанию!.. А сам попугай, в конце концов! Этот пиратский сторожевой пес, демонстрирующий глубокое знакомство с языком рыцарей «Веселого Роджера» и вымечтанное человечеством долголетие!..

Вот что, однако, интересно: читал ли Стивенсон одну замечательную многотомную книгу, отпраздновавшую к началу 80-х годов XIX-го века в Германии уже второе свое издание? Я имею в виду «Жизнь животных» Альфреда Брэма. Скорее всего, нет. Иначе, вероятно, он нарисовал бы еще более «выпуклый» портрет Капитана Флинта, разместив его среди сородичей того подсемейства, представителей которого знаменитый немец относит к пернатым «интеллектуалам» — жако, или серый попугай. Брэм приводит примеры потрясающей сообразительности, памяти и разговорчивости серых попугаев. Один такой экземпляр, ссылается автор «Жизни животных» на описание Левальяна, жил у амстердамского купца. «Карл — так звали попугая — говорил не хуже Цицерона, — утверждает Левальян, — и мог бы наполнить целую книгу мудрыми изречениями, которые мне приходилось от него слышать и которые он повторял, не пропуская ни одного слога. По данному приказанию он приносил ночной колпак и туфли хозяина и звал служанку, если она нужна была в комнате».

Еще интереснее, по словам Брэма, был другой жако, живший в Вене. Он был куплен в 1827 году министерским советником Андреасом Мехлетаром и через три года перешел во владение к церемониймейстеру капитула Ганиклу; тот занимался с питомцем необыкновенно усердно и добился его высокого умственного развития. Последний владелец пернатого венского уникума, Ленц, рассказывает, что тот научился петь довольно сложные песни, даже насвистывал арию из оперы «Марта» и приплясывал при ее исполнении, переняв часть движений у того, кто его обучал. А под конец жизни — стал прихварывать и часто повторял с печалью: «Попка болен, болен бедный попка…» Но это еще что! В поведении жако обнаружилось нечто, подталкивающее к крамольной мысли: нет ли резона в изображении Святого Духа передать голубю хотя бы часть характерных черт попугая? Судите сами. «Когда он, — говорит Ленц, — во время церковной службы слышит звон колоколов, то кричит: «Я иду, слава Богу, я иду!» Если хозяин уходит, то он кричит самым сердечным тоном: «Храни тебя Господь».

Должен заметить, что умозаключение о придании попугаю столь высокого, практически «небесного», статуса — увы, не мое. Задолго до меня, в том же XIX-м веке (и тоже в конце), его высказала Фелисите — героиня романа Гюстава Флобера «Простая душа». Для бедной служанки, чьим единственным утешением в жизни оказалась религия, попугай Лулу стал ее символом. Ее воплощением. Флобер пишет: «В церкви она не отрываясь смотрела на Святого Духа и заметила, что он немножко похож на попугая. Сходство это показалось ей разительным на эпинальском образке Крещения. Это был живой портрет Лулу с его пурпурными крылышками и изумрудным тельцем.

Купив образок, она повесила его там, где прежде был граф д’Артуа, — так ей были видны и образок и Лулу. Теперь она их уже не разделяла: попугай благодаря сходству со Святым Духом стал для нее священным, а Святой Дух — живее и понятнее. Бог-отец не мог сделать своим посланцем голубя — ведь голуби не умеют говорить, — вернее всего, он избрал предка Лулу. И Фелисите молилась, глядя на образок, но время от времени посматривала на Лулу… И когда Фелисите испускала последний вздох, ей казалось, что в разверстых небесах огромный попугай парит над ее головой».

4

К попугаю Флобера нам еще, видимо, предстоит вернуться. Нас к этому «вынудит» другой писатель — англичанин и франкофил Джулиан Барнс, наш современник. А покамест перебросим мостик из XIX-го века в конец XX-го — где гимны попугаю сменяются поиском в нем комедийных черт. Это стало увлечением не только писателей, но и творцов анимационных фильмов. В новых темпоральных координатах выходило так, что соревноваться с попугаем в деле сотворения суматохи решительно некому. Но суматохой, впрочем, все не исчерпывалось.

У Сергея Довлатова в «Иностранке» появляется беспутный зеленый Лоло (на слух его нетрудно спутать с флоберовским Лулу, верно? — но только на слух!). Лоло одаряет присутствующих бездной экспрессии: «Шит, шит, шит, шит, фак, фак, фак, фак…» В репликах угадываются самые распространенные американские ругательства.

— Мне бы так владеть английским, — удивляется один из персонажей повести, Ефим Друкер, издатель.

Попугай — сумбурен. Любовник же главной героини «Иностранки», Рафаэль, — любвеобилен. Без этой антитезы — не обойтись. «Явился как-то, снимает брюки, а трусы в помаде, — рассказывает о Рафе слегка удрученная Маруся, героиня. — В моральном отношении Лоло на этом фоне — академик Сахаров. Он хоть не шляется по бабам…» Ну да. «Академик Сахаров» — не шляется. Он — улетает. Прогуляться. Героиня рыдает так, будто перехоронила всю свою родню. По улицам носятся «десятка три автомашин с зажженными фарами». Все ищут попугая. С трассы следуют какие-то смутные донесения. Например: «Босс! Я задержал его и посадил в багажник. Крупный говорящий попугай. Конкретно, говорит, что он — Моргулис…» В конце концов Маруся обнаруживает пропажу за портьерой — хвост обаятельного мерзавца наполовину выдран…

Этот, довлатовский, попугай — почти отечественный. Все-таки его написал русский автор (армяно-еврей) на русском языке. В нем поровну смеха и печали. В нем нет трагедии. Только драма. Запрятанная, как бриджи в сапоги, глубоко внутрь. Эмигрантская драма, возможно, взыскующая продолжения. Сиквела — где бы пернатого болтуна пытались переучить с иностранного на язык предков, а он бы оказался скверным школяром, зато патриотом страны постоянного проживания. Так сказать, ара-сторонник герметичности культуры.

Впрочем, один такой образчик (ара наизнанку) уже выпорхнул в мир из короткого рассказа Эфраима Севелы — «Попугай, говорящий на идиш». У него есть определенный градус родства с довлатовским Лоло. Только он, пожалуй, еще грустнее — при всей его комичности. Когда он произносит свои тоскливые тирады, позаимствованные из постулатов отошедшей в мир иной хозяйки, тирады, которые никто из присутствующих не понимает, к грусти добавлялся горький смех абсурда.

Этот замечательный рассказ заканчивается так:

«Старая зеленая птица потопталась серыми скрюченными лапами на перекладине и изрекла четко:

— Вей из мир! Вос хот геворн мит ди идн! (Горе мне! Что сталось с евреями!).

— Что? Что он такое говорит? — вскочила на четвереньки голая Барбара.

— Он говорит на идише, — сонно сказала с дивана Майра. — И, если я его поняла правильно, он сказал мало лестного о нас…»

Кстати, есть анекдот о неутомимом пернатом болтуне, обыгрывающий его, как выразился однажды Сергей Довлатов, «семитский профиль» и, следовательно, — национальную принадлежность.

На аукционе Сотби продают попугая, который будто бы может говорить на всех языках мира. Недоверчивые покупатели решают проверить — так ли это. Первым подходит англичанин: «Do you speek English?»

Попугай на чистом кокни отвечает: «Yes, of course!»

Далее следуют «тесты» французов, немцов, русских, чехов и т. д. Все остаются довольны.

Наконец подходит еврей: «Du freshen Idish?» (Ты говоришь на идиш?)

Попугай обиженно нахохливается: «Poc, kik al may nus!!!» (Поц, посмотри на мой нос!).

Если продолжать шутливую тональность, можно, видимо, заметить: сорок лет, потраченные Моисеем на вывод богоизбранного народа из египетского рабства, были и впрямь не напрасной тратой сил. Моисей заодно «вывел» самую разумную птицу. Одна странность: в Библии, как утверждают знатоки, попугай почему-то не встречается. Правда, по мнению других знатоков, именно Библия четко говорит о том, что попугаи, слоны и шимпанзе были сотворены как отдельные виды животных. А это — уже что-то…

«Ну, — как изъяснялся другой попка, мультяшный Иннокентий, тот, что уж вовсе наш, «в доску», — после такого дождя жди хорошего отела». В смысле — самое время нарушить языковые и национальные границы. И хоть вполглаза да взглянуть на «импортных» попугаев, обосновавшихся в XX-м веке. Благо таковых хватает.


опубликовано: 10 июня 2011г.
  • страница 1 из 3
  • <<
  • 1
  • 2
  • 3
  • >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *