Рассказы

  • страница 1 из 2
  • <<
  • 1
  • 2
  • >>
фотография автора.
Саша Ханин

 

МЭР

—  Большие перемены произошли в жизни села в конце 1950-х годов,  — рассказывает Раулю мэр.

Он сидит за рулем старенькой  дребезжащей «буханки»,  по свойски развалясь,  на горячем дерматиновым  сиденье.  Рядом – Рауль с блокнотом в руках.  В оскаленных зубах   Рауля торчит мундштук с дымящейся сигареткой. В салоне валяется  на сиденьях  Леха Панфилов. На безволосой впалой груди рок-барда лежит гитара…  В заднем скругленном окошке «буханки» видна  поселковая улочка с поникшими от зноя липками. По улочки, следом за УАЗиком едет пегий от лепешек грязи бронетранспортер. Рядом с бронетранспортером  шагают полицейские, похлопывая  электродубинками по ладоням. На копах чёрно-зелёная униформа, кожаные сапоги и белые шлемы-респираторы со встроенным противогазом, прибором ночного видения и системой связи.  Эти ребята сильно похожи на городскую полицию Альянса из компьютерной игры «Half-Life».

— По распоряжению Никиты Сергеевича Хрущева Министерство сельского хозяйства было перенесено из Москвы в специально построенный для этого поселок Ново-Синьково. Чтобы, так сказать, быть поближе к сельскому хозяйству…  Само собой,  когда Хрущева сняли Министерство переехало обратно в Москву, а вот поселок белых пятиэтажных домов остался…

Мэр без пиджака, в белой рубашке, с подвернутыми рукавами.  Правой рукой мэр крутит «баранку», а левую с  раскуренной сигаретой «Прима» вывалил за окошко. Остановившимся взглядом Рауль следит, как в неподвижном горячем воздухе за окном  расплетается шлейфик сизого табачного дыма.

—  У нас тут своя кожгалантерейная фабрика. Мячи для футболистов шьем. Что еще… Больница самая крупная в районе…  Автобаза номер 42…  Ну и конечно,  наша гордость – Яхромский  совхоз-колледж, состоящий фактический из двух частей производственной и учебной…  А вот и общага, — говорит мэр, —  рассадник зла и порока. Приехали.

Рауль, пригнувшись, глядит мимо мэра в окошко  и видит страшноватую кирпичную пятиэтажку с закопченными стенами. Объехав здание, мэр останавливает «буханку» у черного хода. Леха Панфилов, как куль валится с сидений. Гулко стукается об пол гитара…  Рядом тормозит БТР. Полицейские деловито вышибают дверь…  Кто-то матерится в гулком коридоре с голыми стенами. Где-то наверху звенит разбитое оконное стекло. Потом со второго этажа вываливается,  размахивая руками и ногами долговязый чувак в красных тренировочных штанах и белой рубахе в крупный горох. Копы лезут за ним в кусты и х….т его там дубинками.

— Э! Э! – кричит копам мэр. – А ну, хорош!

Копы  треща рациями и хрюкая  скремблерами вытаскивают чувака на дорожку.  У чувака ординарное стремное лицо и какие-то некрасивые пятна на животе.

 

—  Здорово, Жэка,  — говорит мэр, – сварил уже?

Жэка жует губами и  с тоскою смотрит куда-то мимо мэра.

— В унитаз не вылил?

Жэка молча мотает головой.

— Пойдем,  — оборачивается мэр к Раулю, – «молочком»  угощу…

Через выбитую  дверь черного хода они попадают в общагу. В общаге стоит особая  летняя тишина. В темных гулких коридорах со стен осыпается старая краска.  Мэр поднимается на второй этаж и привычно толкает фанерную дверь. Пропускает Рауля в комнату. В комнате царит страшненький общажный быт. В двух словах, там,  будто недавно взорвалась граната… Следом за Раулем  копы  затаскивают  в комнату Жэку. Последним  заходит мэр.  Садится  с размаху на что-то немного напоминавшее  низенькую, вынесенную с пожара  софу.  На полу стоит трехлитровая банка с бледной зеленоватый жижей, несколько банок поменьше и один граненый стакан. Мэр придирчиво осматривает стакан, наливает в него «молочка» и протягивает Раулю.

— Угощайся, друг! — говорит он.

Рауль берет у мэра стакан и, оглянувшись по сторонам,  садится на нечто, похожее на скамеечку чистильщика обуви из советского фильма про революционную Одессу.

Мэр выбирает две баночки почище и наливает «молочка» себе и Жэке.

— Со свиданьицем, —  говорит мэр и, прикрыв глаза, принимается  дуть  «молочко».

Жэка ловко швыряет свою баночку в шлем-респиратор ближайшего копа и лезет в окно.  Он уже почти весь вылезает  наружу, когда другой коп хватает его за кроссовку. Рации в шлемах обоих полицейских  тревожно и трещат и  хрюкают.  Мэр морщится.

— Да х.. с ним, пусть лезет, — машет он  рукой.

Тут нога Жэки выворачивается  из кроссовки, и он с коротким матюгом улетает вниз.

—  Насильно мил не будешь, — говорит на это мэр и добивает «молочко».

Рауль  ставит свой стакан на пол и что-то строчит в блокноте.

— Ганджа  у нас не вызревает вот и  приходится  из незрелой «молочко» варить, — объясняет мэр. —  В смысле расширения сознания мне это пойло не очень. У меня потом голова сильно болит, а если сверху еще портвейна засадить так вообще случается серьезное дристалово…  Тебя как, цепляет?

Рауль кивает, строча в блокноте.

Мэр какое-то время сидит неподвижно, глядя на разруху вокруг себя. Потом оживляется.

—  А знаешь что? Давай, на крышу слазим, окинем взглядом родимый город и его окрестности!

Со второй попытки мэр поднимается с того,  на чем сидел, берет на руки трехлитровую банку с «молочком» и выходит. Рауль выходит следом.

— Оставьте нас, — величественно  говорит мэр, толпящимся в коридоре полицейским и идет вверх по лестнице…  Четыре пролета.  Изувеченная дверь на чердак, еще ступеньки, еще дверь и вот они на крыше.

Мэр,  обняв банку с «молочком», подходит к краю.

— Ты посмотри, какой простор! – кричит он Раулю. – О-го-го!!!

С крыши общаги открывается симпатичный вид на поселок.  Белые стены пятиэтажек.  Пожухлая от жары зелень, стоящих на улице деревьев.   Мозаика с Лениным на торцовой стене здания Яхромского  колхоза-колледжа.  Заросшее оранжевой травой футбольное поле на окраине. Кусочек  песчаного  пляжа  и белые горошины буйков на темно-синей воде Синьковской плотины. Утыканные гнутыми телевизионными антеннами крыши, а над крышами сиреневая пыльная даль, далекий горизонт и густое вечернее небо.

— Видишь, вон там, водонапорная башня, похожая на башню волшебника?  — шепчет мэр на ухо Раулю. –  А рядом какие-то серые коробки в пыли. Так вот, это сказочное место называется Рогачево.  Гляди, как красиво…  А я не разу там не был. Помню, сижу вечером на остановки с «чекушкой» и  тут останавливается 36-ой автобус.  Вот, думаю, сейчас сяду, прокачусь в Рогачево, погляжу, как люди живут… Только никуда я не поехал. Вот, ведь, какое дело Рауль…  — Мэр основательно прикладывается к банке. —  А знаешь, ну его лешему, это Рогачево! Чего я там не видал? Стоят наверное избы в поле. Поехали лучше в  Горицы! Там ох..ная рыбалка на плотине! Сядем на велики и покатим.  Рауль, я же со школы в Горицах не был…  —   мэр снова отхлебывает из банки, всхлипывает  и вытирает ладонью рот. – Мне сейчас отчего-то вспомнился случай из детства. Пошли мы как-то  раз с отцом за грибами.  Помню, не рассвело еще.  Дошли до края леса, а из березняка лось выходит и смотрит на нас добрыми глазами…

Мэр вытирает украдкой набежавшую слезу. Хочет выпить еще, но останавливается. С сомнением смотрит в банку.

— Ну, его на х.., это молочко.  Мне еще работать сегодня… Хочешь, хлебнуть? –  спрашивает он Рауля.

Журналист нерешительно пожимает плечами. Мэр встает на край, держит банку в вытянутой руке.

— Кыса-кыса-кыса! – зовет мэр.

Из кустов раздается противный «мяв».

— Нет наркотикам!  — говорит мэр и  разжимает пальцы.

*  *  *

Здание администрации ПГТ Ново-Синьково.  Третий этаж. Балкон. На балконе два скрипучих гнутых шезлонга и кособокий столик.  На столике вялые полевые цветы в стеклянном графине. В шезлонгах у столика мэр и Рауль  Дюк,  журналист.  Рауль в панамке, больших очках-хамелеонах, гавайской рубашке и шортах. С балкона открывается вид на поселковый кинотеатр и безлюдную треугольную площадь.

— Чудес у нас хватает, — говорит мэр. —  Вот на днях имел место такой случай. Заходят два мужика в ларек. Высыпают на блюдце мелочь – все уже посчитано. Мелочи выходит сорок два рубля. И говорят – хозяюшка, нам бы водочки и семешек. Водки в ларьке по сорок рублей нету, потому  что ее по сорок и не бывает, и по пятьдесят нету. Вот по шестьдесят четыре, положим, есть… И тут происходит чудо. Мелочь из блюдца исчезает и на прилавке появляется водка, с этикеткой Московского винокуренного завода «Кристалл» за сорок рублей и семешки, соответственно, за два рубля.  Мужики берут водку и семешки и идут в сторону заброшенного коровника, к себе на работу. Накрапывает теплый летний дождик… Чем не чудо? И вообще, вред горячительных напитков и наркотических веществ сильно преувеличен. Я и сам не против, и не возбраняю, хотя, бывает, и порицаю. Опять же, как пить.  Ежели пить ради свинства, то  порицаю, а ежели ради бегства из этого в конец оскотинившегося мира или, скажем, чтобы  расширить границы сознания, то я всей душой с вами…  Беда  в том, Рауль, что никто не хочет уже эти границы расширять…

Мэр со стоном поднимается из шезлонга и уходит с балкона. Он бредет куда-то, распахивая  двери, бредет через кабинет и приемную, через небольшую залу с выгоревшим длинным  столом и  придвинутыми к нему стульями…  Ветерок шелестит бумагами. Безлюдно. Только полицейские с электродубинками в белых шлемах-респираторах застыли у дверей.

— Я взялся чистить авгиевы конюшни духа, — бормочет мэр.  – Насаждать культуру… куда я веду свою паству…  бессонными ночами…  через горнило страданий… отринуть тварную природу…   у меня не осталось времени…

Мэр останавливается у распахнутого окна. На его покатом лбу блестит испарина. За окном, совсем низко над оранжевым пустырем футбольного поля висит мандарин солнца… Мэр опускается на топчан.  Рядом с топчаном на табурете сидит Рауль с блокнотом в руках. В его оскаленных зубах торочит мундштук с зажженной сигаретой.

— Скажи, друг, а каково это, когда вот так, сам себе в голову из ружья – ба-бах!? – спрашивает мэр.  —  Я, конечно, понимаю, это деликатная тема.  Но я не из праздного любопытства  спрашиваю.  У меня тоже, знаешь ли, бывают моменты…

Рауль молчит, только скрипит по бумаге грифель карандаша.

— Ладно, проехали… — говорит мэр  и закрывает глаза.

 

Сперва ничего не происходит. Потом начинают таять стены…  И мебель… И люди…  Рауль пишет в блокноте и видит сквозь блокнот пыльный пол у себя под ногами…  Красные  лучи садящегося солнца бледнеют… Сквозь стены проступает ДРУГАЯ КОМНАТА…

— Не спать… — шепчет мэр. – Не спать…

Он беспокойно ворочается…  ТА, ДРУГАЯ, КОМНАТА ЗАМЕТНО  ПРОСТОРНЕЙ.  ЗАБРАННЫЕ КРУПНОЙ РЕШЕТКОЙ ВЫСОКИЕ ОКНА.  ИЗ ОКОН ЛЬЕТСЯ ТОСКЛИВЫЙ ЗИМНИЙ СВЕТ. МНОГО БОЛЬНИЧНЫХ  КОЕК. НА КОЙКАХ  ЛЕЖАТ КАКИЕ-ТО ЛЮДИ…

— Не спать! – страшным голосом ревет мэр и рывком  садится на топчане.

Ухает и лупит себя ладонями по лицу.

Рауль тоже приходит в себя. В руке – исписанный блокнот. В зубах  — мундштук с погасшей сигаретой.  В распахнутом окне тусклый солнечный диск  плющится о зубья елового леса. Густой закатный свет льется в комнату.

Мэр встает, и, расталкивая набежавших из коридора  полицейских,  идет на балкон.  Он хрипло дышит, его белая рубашка насквозь промокла от пота.  На балконе мэр выбрасывает цветы из графина и льет себе на макушку воду. Отфыркивается, вытирает пятерней лицо, оглядывается на Рауля.

-Не дрейфь, — говорит мэр, – прорвемся.

*  *  *

Пустой зрительный зал кинотеатра «Красный Луч». Тусклый электрический свет. Душно. Полицейские, подозрительно похожие на городскую полицию Альянса из компьютерной игры  «Half-Life» вводят в зал задержанных на улице прохожих. На сцене, на фоне экрана стоит мэр в свежей рубашке без галстука и костюме.  Сцепив руки за спиной мэр качается на каблуках.  Рауль  с блокнотом  сидит в первом ряду… Наконец, зал заполняется.

—  Эй, там, кто-нибудь! — кричит мэр. —  Принесите мне афишу!

Полицейский  выходит. Пока его ждут,  в зале стоит нехорошая тишина. Мэр молча качается на каблуках и  его ботинки оглушительно скрипят. Вскоре, коп возвращается, идет к сцене и передает мэру  афишу, сорванную со стены возле кинотеатра.

— Вот! – говорит мэр, потрясая смятой афишей. – Между прочим весь город оклеили… Читаю. Ретроспектива мировой классики.  Первый сеанс в шесть вечера. «Ночь в Опере». Комедия. Братья Маркс… Восемь вечера. «Французский связной» . Полицейский детектив… И десять вечера. «Легенда о Нараяме». Историческая эротика…  Вход бесплатный. Ну? И  х… никто не пришел?

Мэр сворачивает афишу и через нее как через подзорную трубу оглядывает зал.

— Между прочим, ох…ные фильмы. Я не понимаю, чего жопу с дивана лень оторвать? Или читать, б…, все разучились? Ладно, будет вам Филлине с Годаром!  Я еще  зажгу лампаду духовности в темных оскотинившихся душах… Вечер любителей кинематографа объявляю открытым. Сегодня для уважаемой публики состоится показ культового фильма итальянского режиссера  Валерио  Дзурлини «Пустыня Тартари»…

— Если кто полезет на выход х…те дубинками!  — говорит мэр полицейским. – Будут проситься в туалет, не пускать, а то в окошко сбегут. Пусть в зале ссуться. Искусство требует жертв. Каждые четверть часа ходить по рядам с фонариками, следить, чтоб никто не спал… Я вас, б…, приобщу к прекрасному! – мэр грозит залу кулаком. —  Вопросы? Вопросов нет, ну и славно. Начинайте сеанс! Пойдем, Рауль, душно здесь…

Мэр и журналист уходят за кулисы.

*  *  *

Поселковая  площадь возле кинотеатра. Костер. Картонные коробки с книгами, реквизированными у населения.  Полицейские с электродубинками стоят в оцеплении… Треск поленьев, высокие языки пламени.   За оцеплением  рыжие отсветы костра высвечивают угрюмые женские лица.  Слышится  недовольный бубнеж.  Мэр стоит у огня и перебирает сваленные в картонную коробку книжки.

—  Дашкова, Полякова, Маринина, Калинина… На х.., на х.., в костер…  Алешина, Серова, Шилова, Литвинова…   Да сколько же вас…  — бормочет мэр. —  Шелдон, в костер…  Франсуаза Саган…   А эта  вроде из НАШИХ…

Сквозь оцепление к костру прорывается женщина. Давясь рыданиями,  она тянет  к мэру руки. Двое полицейских в белых шлемах-респираторах едва удерживают ее.

— Утешься, мать, — говорит мэр.

Достает из кармана пиджака потрепанный томик Буковского и протягивает женщине. Женщина затихает, берет в руки книжку. Читает в мечущемся свете костра. После снова принимается рыдать, а книжку бросает под ноги мэру.

Толпа затихает. В наступившей тишине ревет пламя.

Мэр садится на корточки, поднимает с асфальта  растрепанный томик и бережно сдувает с него пыль.  Сидя на корточках,  мэр  листает страницы, тщательно откашливается и читает:

-« Я поднялся с толчка, вытер задницу. Заглянул в унитаз. Ничего себе, сколько говна. И как оно мощно воняет. Меня стошнило, и я смыл все сразу. Я вернулся в спальню, сел на кровать, скрутил сигарету. Я плохо вытер задницу. Когда я встал, чтобы взять пиво, на простыне осталось влажное коричневое пятно. Пришлось идти в ванну и подтираться еще раз.»

Мэр закрывает книжку  и смотрит светящимися глазами на стоящих за оцеплением  людей.

— Изумительная волшебная проза, — торжественно говорит мэр.

У него доброе детское лицо. Тут мэр замечает подле себя  зареванную женщину и лицо его суровеет. Мэр поднимается с корточек и прячет томик Буковского в карман.

— В избу читальню ее, — говорит мэр и его негромкий голос разносится по темной площади. – Посадить на цепь возле стеллажа с ирландцами.  Джойс, Беккет, Флэнн О Брайен…

Из толпы раздаются испуганные возгласы. Полицейские уводят поникшую женщину.  Мэр глядит на картонную коробку с женскими романами и лицо его брезгливо кривится.

—  А  всю эту п…братию  в огонь,  – приказывает мэр. —  Сжечь немедля.  А пепел развеять в овраге за футбольным полем…

Полицейские в белых шлемах-респираторах  волокут  картонную  коробку к костру. Опрокидывают. Книжки валятся в огонь.  Сноп искр взлетает в темное небо.

*  *  *

Мэр и Рауль в летних сумерках  идут по можжевеловой аллеи. Полицейские крадутся в темноте за кустами. Изредка слышится  треск раций и хрюканье скремблеров.

— Сюда я прихожу отдыхать душой, — делится с Раулем мэр. – Вот, погляди…

Можжевеловые кусты расступаются. На пяточке стоит скульптурная группа из белого мрамора. Мрамор молочно светится в сумерках. Рауль с блокнотом в руке оглядывается на мэра.

— Вот этот носастый старик с бумажным пакетом в руке,  из которого  торчит бутылочное горлышко,  это –  Бук,  – рассказывает мэр. — Худой  потасканный дядька  в сильно поношенном костюме со шприцом в ноге,  это — Ли…   А тот,  третий, который стоит позади с корзинкой и котом,  это сам Селин.

Рауль подходит ближе.  У статуи Селина нет лица. Строго говоря, это высоченная колонна, к которой приделана корзинка с  кошачьей мордой. Что еще сказать про этот памятник? Колонна гладкая и немного поблескивает  в  холодных лучах фонарей. Наверху колонна сужается и скругляется, напоминая острый конец куриного яйца.

— Не правда ли, величественная зрелище, — говорит мэр. – Мне всегда казалось, что  этот памятник Селину немного напоминает эрегированный х…  Но это, наверное, мои проблемы…

И мэр увлекает Рауля дальше  по дорожке.

—  Тут вот старина Хэм с боксерских перчатках, попирающий застреленного льва…  А тут у нас старина Джойс в виде черного антрацитного куба  швыряется в бродячих собак камнями…  А здесь вот…

Мэр сворачивает в  темный можжевеловый тупичок.

— Приветствую тебя, таинственный гений, —  говорит мэр.

Слышится звук глухого удара. Мэр быстро пятится назад,  на освещенную  фонарями дорожку.

— Бланш, — говорит Мэр, держась за ушибленный глаз. – Морис.  Нет, концептуально все верно, базара нет. Только я уже задолбался  о него стукаться… Пойдем, освежимся.

Мэр ведет Рауля в конец аллеи. Там за круглым столиком расположилась еще одна скульптурная группа.

— Сартр, Виан и Кено, —  знакомит Рауля мэр. – По замыслу скульптора литераторы коротают вечерок  за лафетником абсента в парижской кафешке. Я полагаю, мы присоединимся.

Из летних сумерек бесшумно выступают фигуры полицейских. Придвигают к столику два пластиковых креслица. Мэр с Раулем садятся. Еще один полицейский с белым полотенцем  через руку ставит на стол блюдечки с высокими гранеными рюмками.  Наливает немного абсента.  На дырявые ложки кладет по кусочку сахара.  Проливает через сахар холодную воду из графина.  Абсент мутнеет.  Полицейский,  хрюкнув рацией,  отступает в сумерки и пропадает.

— Ну, дай Бог,  не последнюю, — Мэр чокается со статуями  французских литераторов и с Раулем. Скривившись, выпивает.  Закусывает сахаром с дырявой ложки.

— Похоже, в этот раз не проблююсь, — доверительно сообщает мэр Раулю. – Не лезет в меня эта ихняя дрянь. Я бы лучше водочки тяпнул…  Засиживаться не будем, мне еще на дискотеку надо забежать…

Мэр и журналист встают из-за столика и идут прочь по можжевеловой аллеи.  Мэр замедляет шаг. Останавливается.

— Погоди-ка, — говорит он Раулю и лезет в кусты.

Там его долго тошнит. Наконец мэр возвращается к Раулю на тропинку. У  мэра бледный вид. Он вытирает  платочком пот со лба.

— Все-таки проблевался, — жалуется он Раулю. —  Но ничего, я себя переборю.

*  *  *

— Ах, какая женщина, какая женщина! Мне б, такую! – надрываются охрипшие колонки.

Танцплощадка огорожена дощатым забором. По верху забор опутан елочной гирляндой. Мигают разноцветные лампочки.

Возле танцплощадки останавливается БТР. Из  бронетранспортера выпрыгивает полицейский в кожаных сапогах и белом шлеме-респираторе. Полицейский открывает электрический щиток на заборе и дергает за рубильник.

Свет гаснет. Музыка обрывается. Девки  визжат. Какой-то мудак изображает демонический хохот. Слышны невнятные матюги…  Свет зажигается. Посреди танцплощадки, на сцене  стоит мэр. Рядом с мэром —  Рауль со сломанной  сигаретой в мундштуке и блокнотом…  Два полицейских, похрюкивая скремблерами раций  вносят на сцену Леху Панфилова.  Рок-бард  одет  в джинсовую куртку с подвернутыми рукавами, спортивные штаны, кепку и шлепанцы…  Еще один коп несет гитару.

— Приветик, — говорит мэр в микрофон. – Будем зажигать! Рок-энд-ролл  форева!

Рауль глядит из-за его пиджачного плеча в зал и видит юные недовольные лица. Тем временем полицейские усаживают Леху Панфилова в белое пластиковое кресло и кладут  гитару ему на колени. Гитара соскальзывает с колен и гулко грохается об пол. Гитару поднимают…

— Односельчане! – ревет мэр. – В это волшебный вечер хочу вам представить моего   друга детства и бывшего одноклассника Алексея Панфилова…

В зале раздаются нестройные жидкие аплодисменты.  Это хлопают полицейские, стоящие у калитки и по периметру забора.

– Спасибо,  – говорит мэр.  — Когда-то давным-давно мы начинали вместе в школьной самодеятельности.  Я потом ушел в политику,  а  Алексей связал свою жизнь с рок-музыкой и спился.   И вот сегодня этот бескомпромиссный рок-бард  одарит нас чарующими звуками блюза!

Мэр хлопает в ладоши, кланяется и отходит на задний план. Рауль глядит на Леху Панфилова.

Рок-бард  сидит в белом пластиковом кресле с гитарой на коленях и по-прежнему не подает признаков жизни.  Кепка сдвинута на глаза, в углу рта торчит бычок «Примы». Он  смахивает немного на советского артиста Олега Даля в фильме «Утиная Охота» и еще, он сильно похож на манекен… Неожиданно, в тревожной тишине зала Рауль слышит  негромкое веселое журчание. Так, бывает, журчат талые ручьи за окошком весной.  Рауль нервно оглядывает танцплощадку и вдруг замечает, что это журчит сам Леха Панфилов. Из-под  его пластмассового  креслица на сцену течет ручеек…

— Маэстро сегодня немного не в форме, — объявляет мэр, снова подходя к микрофону. –  Прошу извинить. Подобный пикантный  конфуз с нашей звездой приключился впервые в глубокой юности. Дело было на проводах в Армию одного нашего однокашника. Алексей напился, уснул и обоссал бабушкин диван. Впоследствии Алексей неукоснительно ссался по пьяни на всех вечеринках.  Это событие и являлось, собственно, гвоздем программы. Но, я отвлекся… Кстати, надо быть снисходительным к человеческим слабостям…

Полицейские уносят рок-барда за кулисы.  Мэр снимает пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула. Подворачивает рукава рубашки.

— Раз уж нам не довелось послушать сегодня  живого блюза, давайте насладимся музыкальными консервами. Итак,  дорогие односельчане, я с гордостью представляю вам Воющего Волка Дельты!

И тут в зале начинается какая-то суета.  Рауль видит, как долговязый парень в красных спортивных штанах и белой рубахе в крупный горох пытается перелезть через забор, наружу.  Двое полицейских сноровисто подбегают и  хватают его за ноги.

— Куда?! – орет мэр. – А ну, держите голубчика!

Копы стаскивают  долговязого с забора и х…т дубинками. Мэр и Рауль прыгают со сцены и протискиваются через сельскую молодежь к месту беспорядков.

— Э! Э! Хорош! – кричит мэр дабы остановить полицейский произвол.

У парня знакомое стремное лицо и совершенно сумасшедшие  глаза. Рауль никак не может  вспомнить, где  он его видел.

— А! – орет мэр. – Жэка, здорово! В одной деревне живем… А ну пусти его! Ты нас не бойся,  мы —  друзья!

Мэр обнимает  Жэку за шею и  лохматит ему пятерней волосы. Вдоволь натешившись, отпускает Жэку и оборачивается к журналисту.

— Руалька, ты  табачком не богат? – спрашивает мэр. – А то мои в пиджаке остались…

Жэка, оставшись без присмотра, прыгает на забор, ловко подтягивается,  давит животом лампочки гирлянды и падает наружу.  Полицейские нервно хрюкают скремблерами раций.

— Да,  х.. с ним, — успокаивает мэр копов и лезет обратно на сцену.

— Итак, на чем мы остановились? —  спрашивает мэр в микрофон. —  Ах, да! Дорогие односельчане, сейчас будет нехилый оттяг!  Сегодня с нами Воющий Волк Дельты! Неистовый  Хаулин Вульф!

По знаку мэра один из копов включает магнитофон.

С первых тактов Рауль узнает  магическую «Smokestack Lightning».  От жуткого крякающего   голоса у него мурашки бегут по коже. Черный,  умерший не одно десятилетие назад блюзмен  точно шагает по ленте Мебиуса в бесконечность.  Раулю хочется танцевать, но неистовство мэра ни на шутку пугает журналиста. Мэр пляшет в несколько старомодном стиле, пригнувшись, будто под обстрелом, он крякает и беспорядочно размахивает руками и ногами. Доброе округлое лицо мэра багровеет от натуги, рубашка выбивается из брюк. Мэр мужественно держится до конца записи, после тяжело плюхается на стул. Закуривает.

Сельская молодежь на танцплощадке с тревогой глядит на него.

— Чего стоим? – спрашивает мэр, переведя дух. – Чего, б…, ноги к полу прилипли? А я тут, значит, один,  как пидарас, корячусь!…  Я же по-хорошему хотел. Нормальная же музыка и подергаться можно… Вы у меня теперь Антологию джаза всю неделю слушать будете! Да вы у меня под  «Porge & Bess»  плясать начнете!

— Эй! – кричит мэр копам. – Никого не выпускать! Кто  через забор полезет – х…те дубинками! Давай, заводи шарманку!

Из охрипших колонок звучат тревожные аккорды  «Summertime».
—   Хорошего вам вечера, друзья,   – мэр прощается с залом. – Чего-то я устал, Рауль. Пошли отсюда…

*  *  *

Ночь. Синьковская плотина. Возле тропинки среди березок стоит теплый пахнущий дизелем БТР с погашенными фарами. На песчаном пляже горят костер, у костра  сидят полицейские в кожаных сапогах, черно-зеленой униформе и белых шлемах-респираторах.  Над костром на треноге висит большой  закопченный казан. Коп с белым полотенцем  через руку шурует деревянной ложкой в казане. Из казана валит густой вкусный пар.  Вот, коп накладывает плова в жестяную миску и идет вниз по пляжу. Возле уреза воды на старой покрышке от КАМАЗа сидит мэр и глядит на другой берег,  на ряд темных деревьев вдоль дороги. Полицейский, хрюкнув  скремблером,  протягивает мэру  миску.

— Сердечно благодарен, — говорит мэр.

Покушав плова, мэр в наброшенном на плечи пиджаке  подходит к костру. Он окидывает взглядом сидящих у огня, но видит только короткие рыла шлемов-респираторов.  Рауль куда-то пропал…  Мэр ставит миску на песок и бредет по пляжу вдаль. Пляж  вскоре кончается, мэр выходит на поселковую дорогу. Проходит мимо Пантюхинского  лесничества, поднимается в Арбузовскую  горку,  сворачивает на колхозные поля, бредет по березовой аллеи…

— Спать нельзя,  — бормочет мэр на ходу. —  Ночи сейчас короткие, совсем нет ночей.  Еще немного и рассветет.   А там навалится день.  Закрутят дела… Не спать…

Уже светает. В березовую аллею льется густой розовый свет.  Мэр бредет сквозь этот свет, среди берез, путаясь в отступающих сумерках… Слипаются глаза…  Вот  конец аллеи, угол поля.  Здесь березы стоят тесно, и свет пропадает в густой листве. И в этих серых тенях, как на  фотобумаге  в ванночке с проявителем проступают  очертания ВЫСОКОГО ЗАБРАННОГО РЕШЕТКОЙ ОКНА. ОБЛУПИВШАЯСЯ КРАСКА НА ТРЕСНУВШЕМ ПОДОКОННИКЕ. ГНУТЫЕ ПРУТЬЯ В ИЗГОЛОВОЕ КРОВАТИ. ЗА ОКНОМ ГОЛЫЕ ВЕТВИ ДЕРЕВЬЕВ. ЧЕРНЫЕ ПРОЛЕЖНИ В СНЕГУ, ТОСКЛИВЫЙ СЕРЕНЬКИЙ СВЕТ…

 

— Не спать! – кричит мэр и бьет себя ладонями по лицу. – Чур меня! Чур!

И пятится из страшного конца аллеи, лезет между берез,  валится в дренажную канаву,  и наконец, цепляясь за траву, выбирается на дорогу. Счищает грязь с колен. Быстро идет по  колхозному полю вниз  к поселку. Оглядывается. Спускается в овраг, переходит ручеек по кривому мостку. Тяжело дыша, поднимается в гору. Сквозь куст бузины сверкают солнечные лучики, колют глаза. Над оврагом  стоит розовое утреннее небо.  Видна крыша белой пятиэтажки на окраине…  Тропинка приводит мэра к заросшему футбольному полю. У погнутых ворот, привалившись спиной к штанге,  сидит Леха Панфилов и играет на гитаре. Мэр узнает вступление к « STAIRWAY TO HEAVEN» «Led Zeppelin»…  Мэр подходит ближе, находит в траве магнитофон и выключает.  Бряканье гитары смолкает и сразу становится заметно, что Леха х…то выглядит. Голова в кепке безвольно лежит на груди, да и весь он как-то заметно просел.

— Что-то ты, дружище, совсем сдулся, — говорит мэр. – Это не порядок. Давай-ка я тебя  подкачаю.

Мэр достает из кармана пиджака маленький складной насосик. Вставляет шланг в специальную дырочку у Лехи в боку и быстренько его накачивает. Рок-бард сразу весь  распрямляется и нагло глядит из-под козырька кепки в лицо склонившегося над ним мэра.

— Ну вот, теперь совсем другое дело, — говорит мэр и прячет насосик в карман.

Ухвативши  Леху за ремень штанов он кладет его к себе на плечо, другой рукой берет гитару  за гриф и идет через заросшее футбольное поле.

— Тяжкий труд, каждый день, по капле выдавливать из себя сверхчеловека…  — бормочет мэр, шагая по сверкающей тропинке к белым домам.


опубликовано: 26 ноября 2013г.
  • страница 1 из 2
  • <<
  • 1
  • 2
  • >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *